Главная | Регистрация | Вход
...
Меню сайта
Форма входа
Категории раздела
СРОЧНО ! ВАЖНО ! [0]
ДОСТОЙНО ВНИМАНИЯ [0]
ЭТО ИНТЕРЕСНО МНЕ, МОЖЕТ И ВАМ? [0]
Поиск
Календарь
«  Ноябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930
Наш опрос
Если бы Вы решали судьбу Николая 2
Всего ответов: 71
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0
    статистика посещений сайта
     
    КНИГИ
    Как был написан Теркин.
    продолжение 1

    Здесь налицо многие слова, из которых сложилось начало "Переправы", но этот стих у меня не пошел.

    "Очевидно, что размер этот явился не из слов, а так "напелся", и он не годится", - записывал я, отказываясь от этого начала главы. Я и теперь считаю, вообще говоря, что размер должен рождаться не из некоего бессловесного "гула", о котором говорит, например, В. Маяковский, а из слов, из их осмысленных, присущих живой речи сочетаний. И если эти сочетания находят себе место в рамках любого из так называемых канонических размеров, то они подчиняют его себе, а не наоборот, и уже являют собою не просто ямб такой-то или хорей такой-то (счет ударных и безударных - это же чрезвычайно условная, отвлеченная мера), а нечто совершенно своеобразное, как бы новый размер.

    Первой строкой "Переправы", строкой, развившейся в ее, так сказать, "лейтмотив", проникающий всю главу, стало само это слово - "переправа", повторенное в интонации, как бы предваряющей то, что стоит за этим словом:


        
    Переправа, переправа,

    Я так долго обдумывал, представлял себе во всей натуральности эпизод переправы, стоившей многих жертв, огромного морального и физического напряжения людей и запомнившейся, должно быть, навсегда всем ее участникам, так "вжился" во все это, что вдруг как бы произнес про себя этот вздох-возглас:

        
    Переправа, переправа...

    И "поверил" в него. Почувствовал, что это слово не может быть произнесено иначе, чем я его произнес, имея про себя все то, что оно означает: бой, кровь, потери, гибельный холод ночи и великое мужество людей, идущих на смерть за Родину.

    Конечно, никакого "открытия" вообще здесь нет. Прием повторения того или иного слова в зачине широко применялся и применяется и в устной и в письменной поэзии.

    Но для меня в данном случае это было находкой: явилась строка, без которой я уже не мог обойтись. Я и думать забыл - хорей это или не хорей, потому что ни в каких хореях на свете этой строки не было, а теперь она была и сама определяла строй и лад дальнейшей речи.

    Так нашлось начало одной из глав "Теркина". В это примерно время мною было написано два-три стихотворения, которые скорее всего даже и не осознавались как "заготовки" для "Теркина", но впоследствии частично или полностью вошли в текст "Книги про бойца" и перестали существовать как отдельные стихи. Например, было такое стихотворение - "Лучше нет".

    На войне, в пыли походной... и т. д. до конца строфы, ставшей начальной строфой "Теркина".

    Было стихотворение "Танк", посвященное танковому экипажу Героев Советского Союза товарищей Д. Диденко, А. Крысюка и Е. Кривого. Отдельные его строфы и строки оказались нужны при работе над главой "Теркин ранен".

    Страшен танк, идущий в бой...

    Некоторые дневниковые записи с весны 1941 года рассказывают о поисках, сомнениях, решениях и перерешениях в работе, может быть, даже лучше, чем если я говорю об этой работе с точки зрения своего сегодняшнего отношения к ней.

    "Написано уже строк сто, но все кажется, что нет "электричества". Все обманываешься, что вот пойдет само и будет хорошо, а на поверку оно и в голове еще не сложилось. Нетвердо даже знаешь, чего тебе нужно. Концовка (Теркин, переплывший в кальсонах протоку и таким образом установивший связь со взводом) яснее перехода к ней. Надо, чтобы появление героя было радостным. Это нужно подготовить. Думал было заменить покамест это место точками, но, не справившись с труднейшим, не чувствуешь сил и для более легкого. Завтра буду вновь ломать".

    "Начинал с неуверенной решимостью писать "просто", как-нибудь. Материал, казалось, такой, что, как ни напиши, будет хорошо. Казалось, что он и требует даже известного безразличия к форме, но это только казалось так. Пока ничего об этом не было, кроме очерков... Но и они уже отняли у меня отчасти возможность писать "просто", удивлять "суровостью" темы и т. п. А потом появляются другие вещи, книга "Бои в Финляндии", - и это уже обязывает все больше. "Колорит" фронтовой жизни (внешний) оказался общедоступным. Мороз, иней, разрывы снарядов, землянки, заиндевелые плащ-палатки - все это есть и у А. и у Б. А нет того, чего и у меня покамест нет или только в намеке,- человека в индивидуальном смысле, "нашего парня",- не абстрагированного (в плоскости "эпохи" страны и т. п.), а живого, дорогого и трудного".

    "Если не высекать настоящих искорок из этого материала - лучше не браться. Нужно, чтобы было хорошо не в соответствии с некоей сознательной "простотой" и "грубостью", а просто хорошо - хоть для кого. Но это не значит, что нужно "утончать" все с самого начала (Б., между прочим, тем и плох, что не о читателе внутренне гадает, а о своем кружке друзей с его эстетическими жалкими приметами)".

    "Начало может быть полулубочным. А там этот парень пойдет все сложней и сложней. Но он не должен забываться, этот "Вася Теркин".

    "Больше должно быть предыдущей биографии героя. Она должна проступать в каждом его жесте, поступке, рассказе. Но не нужно ее давать как таковую. Достаточно ее продумать хорошо и представлять для себя".

    "Трудность еще в том, что таких "смешных", "примитивных" героев обычно берут в пару, для контраста к герою настоящему, лирическому, "высокому". Больше отступлений, больше самого себя в поэме".

    "Если самого не волнует, не радует, не удивляет порой хотя бы то, что пишешь, - никогда не взволнует, не порадует, не удивит другого: читателя, друга-знатока. Это надо еще раз хорошо почувствовать сначала. Никаких скидок самому себе на "жанр", "материал" и т. п.".

    Двадцать второе июня 1941 года прервало все эти мои поиски, сомнения, предположения. Все это было той нормальной литературной жизнью мирного времени, которую нужно было тотчас оставить и быть ото всего этого свободным при выполнении задач, стоявших теперь перед каждым из нас. И я оставил свои тетрадки, наброски, записи, намерения и планы. Мне тогда и в голову не пришло, что эта моя прерванная началом большой войны работа понадобится на войне.

    Теперь я объясняю себе этот бесповоротный разрыв с замыслом, с рабочим планом еще и так. В моей работе, в поисках и усилиях, как ни глубоко было впечатление минувшей "малой войны", все же был грех литературности. Я писал в мирное время, моей работы никто особо не ждал, никто не торопил меня, конкретная потребность в ней как бы отсутствовала во вне меня. И это позволяло мне считать именно очень существенной стороной дела форму как таковую. Я был еще в какой-то мере озабочен и обеспокоен тем, что сюжет не представлялся мне готовым; что герой мой не таков, каким должен быть по литературным представлениям главный герой поэмы; что не было еще примера, чтобы большие вещи писались таким "несолидным" размером, как четырехстопный хорей, и т. п.

    Впоследствии, когда я вдруг обратился к своему замыслу мирного времени, исходя из непосредственных нужд народной массы на фронте, я махнул рукой на все эти предубеждения, соображения и опасения.

    Но покамест я просто свернул все свое писательское хозяйство для того, чтобы заниматься тем, чего неотложно и немедленно требует обстановка.

    В качестве спецкорреспондента, а еще точнее сказать - в качестве именно "писателя" (была такая штатная должность в системе военной печати) я прибыл на Юго-Западный фронт, в редакцию газеты "Красная Армия", и стал делать то, что делали тогда все писатели на фронте.

    Я писал очерки, стихи, фельетоны, лозунги, листовки, песни, статьи, заметки - все.

    И когда в редакции возникла идея завести постоянный фельетон с картинками, я предложил "Теркина", но не своего, оставленного дома в тетрадках, а того, который со дней финской кампании был довольно известен в армии. У того Теркина было много "братьев" и "сверстников" в различных фронтовых изданиях, только они носили другие имена. В нашей фронтовой редакции также захотели иметь "своего" героя, назвали его Иваном Гвоздевым, и он просуществовал в газете вместе с отделом "Прямая наводка", кажется, до конца войны. Несколько главок этого "Ивана Гвоздева" я написал в соавторстве с поэтом Борисом Палийчуком, никак опять же не связывая этой своей работы с намерениями мирного времени в отношении "Теркина".

    На фронте один товарищ подарил мне толстую тетрадь в черном клеенчатом переплете, но из бумаги "под карандаш" - плохой, шершавой, пропускающей чернила. В эту тетрадь я наклеивал или подкалывал мою ежедневную "продукцию" - вырезки из газеты. В обстановке фронтового быта, переездов, ночевок в пути, в условиях, когда всякий час нужно было быть готовым к передислокации и быть всегда в сборе, эта тетрадь, которую я держал в полевой сумке, была для меня универсальным предметом, заменявшим портфели, папки архива, ящики письменного стола и т. п. Она поддерживала во мне очень важное в такой жизни, хотя бы условное чувство сохранности и упорядоченности "личного хозяйства".

    Я в нее не заглядывал, пожалуй, с той самой поры и, перелистывая ее теперь, вижу, как много в той разнообразной по жанрам газетной работе, которой я занимался, было сделано для будущего "Теркина", без мысли об этом, о какой-нибудь иной жизни этих стихов и прозы, кроме однодневного срока газетной страницы.

    "Иван Гвоздев" был в смысле литературного выполнения, пожалуй, лучше "Васи Теркина", но того успеха не имел. Во-первых, это дело было не в новинку, а во-вторых, и это главное, читатель был во многом иной. Война не была позиционной, когда досуг солдата, хотя бы и в суровых условиях военного быта, располагает к чтению и перечитыванию всего сколько-нибудь отвечающего интересам и вкусам фронтовика. Газета не могла с регулярностью попадать в части, которые находились, в сущности, на марше. Но еще более важно то, что умонастроения читательской массы определялись не просто трудностями собственно солдатской жизни, а всей огромностью грозных и печальных событий войны: отступление, оставление многими воинами родных и близких в тылу у врага, присущая всем суровая и сосредоточенная дума о судьбах родины, переживавшей величайшие испытания. Но все же и в этот период люди оставались людьми, у них была потребность отдохнуть, развлечься, позабавиться чем-то на коротком привале или в перерыве между огневым налетом артиллерии и бомбежкой. И "Гвоздева" читали, хвалили, газету смотрели, начиная с уголка "Прямой наводкой". Это был фельетон, посвященный определенному эпизоду боевой практики "казака Гвоздева" (в отличие от В. Теркина - пехотинца Гвоздев был - может быть, по условиям насыщенности фронта кавалерийскими частями - казаком).

    Вот, например: "Как обед варить искусно, чтобы вовремя и вкусно" ("Из боевых приключений казака Ивана Гвоздева");



        
    Бой в тот день кипел суровый.
    Ранен повар. Как тут быть?
    И приходится Гвоздеву
    Для бойцов обед варить...
     
    Взял он все на скору руку:
    Как гласит один стишок,-
    На приправу перцу, луку
    И петрушки корешок.
     

    Хорошо идет работа,
    С говорком кипит вода.
    Только вдруг из минометов
    Начал немец бить сюда.
     
    - Боем - бой, обед - обедом,
    Все иное нипочем.
    Мины рвутся? Я отъеду,
    Сберегу котел с борщом.
     

     
    Борщ досыта, чай до пота
    Будет вовремя готов.
    Глядь - накрыли самолеты,-
    Залезай-ка в щель, Гвоздев.
     
    Забирай с собой лукошко -
    Ждут борща бойцы-друзья.
    Пусть бомбежка, а картошку
    С шелухой в котел - нельзя.
     
    И случись же так для смеху,
    На помеху так случись,-
    В лес, куда Гвоздев отъехал,
    С неба - скок! - парашютист.
     
    Подсмотрел Гвоздев фашиста,
    Поспешил котел прикрыть,
    Приложился. Грянул выстрел...
    - Не мешай обед варить.
     

    Борщ поспел, крупа упрела,
    Не прошло и полчаса.
    И Гвоздев кончает дело:
    Борщ готовый - в термоса.
     
    Ничего, что свищут мины,
    Не стихает жаркий бой.
    Развернул шофер машину
    И давай - к передовой.
     
     
    На переднем нашем крае,
    Примостившись за бугром,
    Борщ отменный разливает
    Повар добрым черпаком.
     
    Кто ж сегодня так искусно,
    Сытно, вовремя и вкусно
    Накормить сумел бойцов?
    Вот он сам: Иван Гвоздев.
     
    Еще были высказывания от имени Ивана Гвоздева по разным актуальным вопросам фронтовой жизни. Вот, например, беседа о важности сохранения военной тайны: "О языке" ("Сядь послушай слово казака Гвоздева"):
     
    Каждый знать обязан,
    Как затвор и штык,
    Для чего привязан
    У него язык...

     
     Или "Приветственное слово к ребятам из Девяносто девятой от казака Гвоздева" по случаю награждения названной дивизии за успешные боевые действия. А вот фельетон на тему "Что такое сабантуй" ("Из бесед казака Гвоздева с бойцами, прибывшими на фронт"):

        
    Тем, кто прибыл с немцем драться,
    Надо, как там ни толкуй,
    Между прочим, разобраться:
    Что такое "сабантуй"...


    Это было поучение, довольно близкое по форме и смыслу соответствующей беседе Теркина, на ту же тему в будущей "Книге про бойца".

    Откуда это слово в "Теркине" и что оно в точности означает? - такой вопрос очень часто ставится мне и в письмах, и в записках на литературных вечерах, и просто изустно при встречах с различными людьми.

    Слово "сабантуй" существует во многих языках и, например, в тюркских языках означает праздник окончания полевых работ: сабан - плуг, туй - праздник.

    Я слово "сабантуй" впервые услыхал на фронте ранней осенью 1941 года где-то в районе Полтавы, в одной части, державшей там оборону. Слово это, как часто бывает с привязчивыми словечками и выражениями, употреблялось и штабными командирами, и артиллеристами на батарее переднего края, и жителями деревушки, где располагалась часть. Означало оно и ложное намерение противника на каком-нибудь участке, демонстрацию прорыва, и действительную угрозу с его стороны, и нашу готовность устроить ему "угощение". Последнее ближе всего к первоначальному смыслу, а солдатскому языку вообще свойственно ироническое употребление слов "угощение", "закуска" и т. п. В эпиграфе к одной из глав "Капитанской дочки" А. С. Пушкин приводит строки старинной солдатской песни:


        
    Мы в фортеции живем,
    Хлеб едим и воду пьем;
    А как лютые враги
    Придут к нам на пироги,
    Зададим гостям пирушку,
    Зарядим картечью пушку.

    Слово "сабантуй" мы с моим товарищем по работе в газете С. Вашенцевым привезли из этой поездки на фронт, и я употребил его в фельетоне, а С. Вашенцев - в очерке, который так и назывался: "Сабантуй".

    В первые недели войны я написал как-то фельетон "Дело было спозаранку". Вместе с фельетоном о "сабантуе" и стихотворением "На привале", написанным в начале финской кампании, он послужил впоследствии как бы черновиком к главе "Теркина", также озаглавленной "На привале".



        
    Дело было спозаранку,
    Погляжу я...
    - Ну и что ж?
    - Прут немецких тыща танков.."
    - Тыща танков? А не врешь?
    - Чтоб я врал тебе, дружище?
    - Ты не врешь - язык твой врет,
    - Ну, пускай себе не тыща,
    Только было штук пятьсот...

    Это - рифмованное переложение на фронтовой лад старой побасенки о лжеце со страху, образец той стихотворной импровизации, какая чаще всего выполнялась в один присест, по плану завтрашнего номера газеты. Так делался "Гвоздев" мною с Б. Палийчуком вместе. Затем серия "Про деда Данилу" - мною одним по праву, так сказать, первоавторства, затем серия о немецком солдате - "Вилли Мюллер на востоке", в которой я совсем мало участвовал, переложения популярных песен - "Катюша", "По военной дороге" и иная всевозможная стихотворная мелочь.

    Правда, в эти писания западало кое-что из живого изустного солдатского юмора, зарождавшихся и приобретавших широкое распространение словечек и т. п.

    Но в целом вся эта работа, подобно "Васе Теркину", далеко не соответствовала возможностям и склонностям ее исполнителей и ими самими считалась не главной, не той, с которой они связывали более серьезные творческие намерения. И в редакции "Красной Армии", как и в свое время в газете "На страже Родины", наряду со всей специальной стихотворной продукцией появлялись стихи поэтов, причастных "Прямой наводке", но уже написанные с установкой на "полную художественность". И странное дело - опять же те стихи не имели такого успеха, как "Гвоздев", "Данила" и т. п. А что греха таить - и "Вася Теркин" и "Гвоздев", как и все подобное им во фронтовой печати, писались наспех, небрежно, с такими допущениями в форме стихов, каких ни один из авторов этой продукции не потерпел бы в своих "серьезных" стихах, не говоря уже об общем тоне, манере, рассчитанной как бы не на взрослых грамотных людей, а на некую выдуманную деревенскую массу. Последнее ощущалось все более, и наконец становилось невмоготу говорить таким языком с читателем, которого нельзя было не уважать, не любить. А вдруг остановиться, начать говорить с ним по-другому не было сил, не было времени.

    Внутреннее удовлетворение мне больше доставляла работа в прозе - очерки о героях боев, написанные на основе личных бесед с людьми фронта. Пусть эти короткие, в двести - триста газетных строк, очерки далеко не вмещали всего того, что давало общение с человеком, о котором шла речь, но, во-первых, это было фиксацией живой человеческой деятельности, закреплением реального материала фронтовой жизни, во-вторых, здесь не нужно было шутить во что бы то ни стало, а просто и достоверно излагать на бумаге суть дела, и, наконец, мы все знали, как ценили сами герои эти очерки, делавшие их подвиги известными всему фронту, заносившие их как бы в некую летопись войны. И если описывался подвиг, или, как тогда говорили, боевой эпизод, где герой погиб, то и тут было важно посвятить его памяти свое описание, лишний раз упомянуть, в печатной строке его имя. Очерки чаще всего и озаглавливались именами бойцов или командиров, боевой работе которых они посвящались:
    "Капитан Тарасов", "Батальонный комиссар Петр Мозговой", "Красноармеец Сайд Ибрагимов", "Сержант Иван Акимов", "Командир батареи Рагозян", "Сержант Павел Задорожный", "Герой Советского Союза Петр Петров", "Майор Василий Архипов" и т. д.

    Из стихотворений, написанных в этот период не для отдела "Прямой наводкой", некоторые я до сих пор включаю в новые издания своих книжек. Это "Баллада о Москве", "Рассказ танкиста", "Сержант Василий Мысенков", "Когда ты летишь", "Бойцу Южного фронта", "Дом бойца", "Баллада об отречении" и другие. За каждым из этих стихотворении было памятное до сих пор для меня живое фронтовое впечатление, факт, встреча. Но и в то время я чувствовал, что собственно литературный момент как-то отдалял от читателя реальность и жизненность этих впечатлений, фактов, людских судеб.

    Словом, чувство неудовлетворенности всеми видами нашей работы в газете постепенно становилось для меня личной бедой. Приходили мысли и о том, что, может быть, не здесь твое настоящее место, а в строю - в полку, в батальоне, в роте,- где делается самое главное, что нужно делать для Родины.

    Зимой 1942 года у нас в редакции возникла мысль расширить отдел "Прямой наводкой" до отдельного еженедельного листка - приложения к газете. Я взялся написать как бы программную передовую в стихах для этого издания, которое, кстати сказать, по разным причинам просуществовало недолго. Вот вступительная часть этого стихотворения:


        
    На войне, в быту суровом,
    В трудной жизни боевой,
    На снегу, под зябким кровом -
    Лучше нет простой, здоровой,
    Прочной пищи фронтовой.
    И любой вояка старый
    Скажет попросту о ней:
    Лишь была б она с наваром
    Да была бы с пылу, с жару -
    Подобрей, погорячей.
    Чтоб она тебя согрела,
    Одарила, в кровь пошла,
    Чтоб душа твоя и тело
    Поднялися вместе смело
    На хорошие дела.

    Чтоб идти вперед, в атаку,
    Силу чувствуя в плечах,
    Бодрость чувствуя. Однако
    Дело тут не только в щах...
     
    Жить без пищи можно сутки,
    Можно больше, но порой
    На войне одной минутки
    Не прожить без прибаутки.
    Шутки самой немудрой...


    Назад
    Далее ...